![]() портал для профессионалов и любителей неигрового кино | |
пользователей - 0 | Интервью с Александром Гутманом07.04.2010 - 20:40 - Интервью с Александром Гутманом — Это правда, что после того, как вы сняли фильм о Борисе Эйфмане, вы перестали друг с другом разговаривать? — Да, это так. На премьере в Нью-Йорке, в зале Гильдии американских кинорежиссеров, Соломон Волков (писатель, музыковед. — Ред.) спросил у Эйфмана, что его в моей картине не устраивает. Боря набычился: «Я на провокационные вопросы не отвечаю!» Герц Франк, известный документалист, когда посмотрел мой фильм, сказал: «Эйфман хочет быть великим русским хореографом, а на экране выглядит старым сомневающимся евреем». — Вы сами решили снять о нем фильм? — Да, мне было интересно, как он работает, из чего получается танец, балет. Мы с Борисом Яковлевичем давно знакомы, и сначала он с большим энтузиазмом откликнулся на мое предложение, сказав, что все двери для меня открыты. Я пришел к нему в первый раз с фотоаппаратом — подумать, послушать, посмотреть. Борис пробежал мимо меня и прямо перед моим носом закрыл дверь в репетиционный зал — хр-р-рясь! Ассистент повесила табличку «Не входи — убьет!». Я, понимая, что ко мне это не относится, открыл дверь и зашел. «Я сказал: выйти!» — закричал мне Эйфман. Я спорить не стал и ушел. Через несколько дней позвонил ему и сказал: «Борис Яковлевич, у меня создалось впечатление, что вы считаете себя гением. Это прекрасно, но весь фокус состоит в том, что я себя считаю гением тоже. Два гения на одной площадке — многовато». Он обалдел, с ним никто так не разговаривал: «Саша, вы уверены, что вы правы?» Мы решили дать неделю друг другу на размышление. Он позвонил мне уже сам: «Ко мне приезжает испанский танцовщик, я вас приглашаю». — На первой же съемке я пожалел, что согласился на эту работу. В общем, к концу съемок я попал в больницу с предынфарктным состоянием. Слава богу, все обошлось. Потрясающая история случилась уже после операции, когда меня привезли в реанимацию. Раздается звонок на мобильный: «Саша? Это Борис Эйфман». — «Я в реанимации». — «Тогда я недолго». Это то же самое, что сказать: «Я умер». — «Тогда я недолго». — Из-за чего вы все-таки конфликтовали? — Борис Яковлевич требовал убрать камеру, хамил. Я в свою очередь пообещал дать ему в нос, если это не прекратится. Но самое главное — я никак не мог снять то, что хотел. Боря постоянно работал на камеру. Первый день ушел в корзину. Второй, третий — в корзину. Все мимо. На 15-й день в зал вошла французский импресарио — прокуренная женщина лет 65, с бутылкой виски в руке. Это была непереводимая игра слов и французских ругательств, в общем, она заявила Эйфману, что если он не восстановит версию спектакля «Ромео и Джульетта», то гастролей во Франции не будет. Вот тогда Борис забыл про меня, про то, что снимается кино. Он забыл про все на свете. Эйфман работал два с половиной часа в поту — в мыле, ни на секунду не останавливаясь. Падал, вставал, ругался, сам с собой разговаривал, сомневался. Классный творческий процесс. Мы получили убойный материал — две трети картины. — Что сказал Эйфман, когда увидел картину? — Он ее сразу возненавидел. И, как мне кажется, ненавидит лютой ненавистью до сих пор. — Для вас есть запрещенные темы? — Может быть, и есть. Но пока я с ними не сталкивался. Да, существуют хрестоматийные вещи, которые в документальном кино нельзя снимать ни в коем случае — секс в полный рост, например. Ведь если актриса в игровом кино изображает не себя, то здесь я снимаю конкретного человека. Есть какие-то границы, которые переходить нельзя. Но их для себя определяет режиссер. — Вам знакома цензура? — Мои фильмы в последние годы не показывает российское телевидение. Все находят вежливые причины отказа. Пять лет назад я снял картину «Солнечная сторона трассы» об одном из последних узников сталинского ГУЛАГа. Один канал умолял, чтобы я отдал картину им. Они получили фильм и четыре месяца думали, потом нашли отговорку — мол, главный герой встает с кровати, и на нем дырявые тренировочные штаны, видны половые органы. Я говорю им: кроме вас, это никто не увидит! Но мое кино — неформатное. К примеру, я точно знаю, что картину «Путешествие в юность» в России никогда не покажут. Она о том, как наши солдаты насиловали немецких 14–15-летних девочек в конце войны. Уже будучи глубоко пожилыми женщинами, немки приехали в лагерь под Петрозаводском. Главная героиня картины потеряла в этом лагере свою родную сестру — ее похоронили живой! Когда я попытался послать этот фильм на российский фестиваль, в Госкино случился невероятный скандал — меня обвинили в том, что я пожалел немецких шлюх! В результате картина была показана в Европе и в Америке. — А в Германии? — Там она прошла очень тихо. Немцы боятся этой темы. В одном только Берлине было изнасиловано 180 тысяч женщин, девушек и девочек. — Что это — обычное скотство или триумф народа-победителя? — И первое, и второе, и третье. Все вместе. Когда у мужика в руках появляется оружие, он становится невменяемым. Возникает брутальность — в поведении, характере. Он удовлетворяет свою похоть, не понимая, что изнасилованная им женщина — чья-то мать, сестра, дочь. — Но ведь и немецкие солдаты тоже творили с нашими женщинами чудовищные зверства! — Согласен. И живыми закапывали в могилы, и насиловали. Но сексуальное насилие не было таким массовым — за связь с неарийской женщиной немецкому солдату грозил расстрел. — Зачем вы вообще взялись за эту скандальную, явно неблагодарную тему? — Это печальная история. В Великую Отечественную войну у меня погибло много родственников. Родные моих бабушки и дедушки расстреляны в Бабьем Яру. Папа прошел всю войну с кинокамерой. Он мне сразу сказал: «Пока я жив, ты эту картину снимать не будешь. Я не могу их жалеть». Я пытался его убедить, цитировал слова Роберта Фроста, блестящего американского поэта, который сказал: «Если ты хочешь жить в обществе, ты должен научиться прощать, потому что всем нам очень часто нужно прощение, и не только от Бога». Если никого не прощать, тогда русские должны ненавидеть шведов, французов, турок — всех, с кем мы воевали! Еще ужас в том, что дочери двух моих героинь так и не смогли простить своих изнасилованных матерей. Они считают, что те тоже ответственны за поколение немцев, которое воевало с полмиром. Но когда Гитлер пришел к власти, им было по пять лет. Что они могли сделать? — Складывается впечатление, что сегодня все снимают документальное кино — по всем каналам идут картины о матерях-одиночках, «рублевских женах», бомжах… — Это не документальное кино, а брехня. Как правило, это хроника, разрезанная на части, с закадровым голосом. Получается один фильм с разными названиями. В Америке и Европе уже поняли, что идти в документальном кино по шаблону Голливуда (где в первую очередь важна история) нельзя. В результате вместо документального кино появилась журналистика. Изменились критерии. С одной стороны, показаны реальные живые люди, а с другой стороны, во всем этом нет творчества — звука, изображения. Кинематографа нет! Мы потеряли документальное кино, как только оно переместилось с большого экрана в телевизор. — Я ее на дух не переношу. Ее успех на Каннском фестивале сомнителен — она получила какой-то второстепенный приз. А вокруг этого раздули целую историю. — Да, я читаю лекции во ВГИКе, набрал свой первый курс в питерском Университете кино и телевидения. Было сначала 12 ребят. Сейчас пять. К выпуску, думаю, их останется еще меньше. Я даю мастер-классы в Нью-Йоркской киношколе, в Сорбонне, в Бельгии, Финляндии. Но там тоже «конец света». Я все надеюсь, что молодые ребята что-то покажут и расскажут мне о жизни новое. Но пока с ними неинтересно — они в своем большинстве плохо образованные, агрессивные, эпатажные, глупые. А очень хочется видеть умные глаза. Ирина Молчанова |
| Сетевое издание «МИРАДОКС» (доменное имя сайта: miradox.ru) зарегистрировано Федеральной службой по надзору в сфере связи, информационных технологий массовых коммуникаций (Роскомнадзор), регистрационный номер и дата принятия решения о регистрации: серия Эл № ЭЛ № ФС77-37106 от 26 августа 2009 г. | © 2007-2012, МИРАДОКС. Все права защищены. |