Арт-док, до востребования 

В кинотеатрах «Художественный» и «Пионер» - девятидневный марафон из лучших неигровых картин, снятых на русском языке во всем мире.

Символ «Арт-дока» - дорожный знак с перечеркнутым телевизором: телевизионному ширпотребу проход закрыт. 12-го декабря на Закрытии этого фестиваля неформатного кино - церемония вручения Национальной премии в области неигрового кино «Лавровая ветвь».

В прошлом году фильмом Открытия стала мощная, эпическая работа Алены Полуниной «Революция, которой не было», бескомпромиссно, без прикрас рассказывающая о противоречивой жизни российской политической оппозиции. Понятное дело, путь такому кино на телевидение заказан. Но самая большая неожиданность – публика, заполнившая залы «Художественного» (даже на платных сеансах). После показов до ночи в пресс-кафе не утихали споры о фильмах и действительности, в них отраженной. Что ж это получается? Еще совсем недавно в нашей стране у документального кино – «получателя» вроде и не было. Авторы слали свои фильмы–«письма» на деревню дедушке. В лучшем случае, приметит какой-нибудь западный форум. Телек серьезное неигровое кино игнорирует, мол, зачем нашим людям реальность, она их пугает и расстраивает. Для телека зрительский «контингент» слипся в рейтинговых линейках. Телевизионное неигровое кино инфантильно, все разжевывает-акцентирует, словно воспитательница детского сада зрителю-«малолетке», не оставляет пространства для ориентации, самостоятельного взгляда на вещи.

Но вот, наконец, у док-кино появился адрес: Артдок, до востребования. Востребование – это главное. Амбициозный фестиваль взялся за трудную задачу вывести актуальную документалистику из резервации, вернуть к ней интерес и уважение зрителя. Настоящий документальный фильм – силовое поле между авторским взглядом и неприкрашенной реальностью. Плюс острота чувств. Плюс образное мышление. Плюс попытка сформулировать жизненно важный вопрос. Так возникает новая художественная реальность, которая вступает в непростой диалог с действительностью.

Цыганский поселок в Молдавии, Поморье, затхлые провинциальные городки, послевоенный Тбилиси, Карелия, вступающая в полярную ночь, футбольное поле, Полярный Урал, умирающая шахта, автобусная остановка, камера смертника, коммуналка. Это не клуб кинопутешествий. Дальняя экзотика и ближнее зарубежье, недавнее прошлое и зыбкое настоящее - сплетаются в прихотливую драматичную картину мира. В которой при желании среди многих глаз современников можно рассмотреть свое отражение, а в смешанном гуле голосов расслышать собственный голос. «Ну, пьяница, но ведь не наркоман. Один из нас», - авторы чудного фильма «Под мухой» создают портрет насмешливого, скандального таланта, питерского поэта Олега Григорьева из описаний близких, судебной хроники, домашней видеосъемки. Из множества углов и зигзагов полярных точек зрений складывается коллаж рваной хрупкой судьбы, перемолотой гусеницами системы. Его совсем мальчишкой забрали ночью из интерната художественной школы – в психушку. Ведь всем известно, лучшее средство против формализма – аменазин. Как поэту противостоять системе? Из отсидки в Вологодской области он привез коллекцию бабочек. Пал на «совковое дно», и там запивал «горе» съездов и прочих партконференций вместе с собутыльниками, вопрошая друг друга: «Как мы здесь живем ваще?». «Я спросил электрика Петрова:/Для чего ты намотал на шею провод?/Петров мне ничего не отвечает/Висит и только ботами качает». Представитель ленинградского андеграунда Олег Григорьев и жил по законам поэзии черного абсурда, завещанного ему обэриутами. Хроника. В зале суда истец милиционер Бокалов, обвиняемый – тунеядец Григорьев. Он, подлец, плюнул назойливому Бокалову в лицо. Смешное и трагичное, светлое и темное не ретушируется авторами. Наверное, на таком высоком градусе и можно рассказать о скорченной судьбе художника. Сам Григорьев говорил, что стиль поэзии должен быть таким, что если его бросить в окошко – стекло разобьется.

Два последних жителя острова на Ладоге, двое стариков, живущих по соседству – не желают видеть друг друга. Печальный парафраз гоголевского сюжета о рассорившихся И.И. с И.Н. («Робинзоны Мантсинсаари» Виктора Аслюка). Многокомнатная коммуналка в центре Петербурга («ПереСтройка» Кристиане Бюхнер). История ее расселения – человеческая комедия с тоскливым привкусом. Немолодые люди вглядываются в монитор. Улыбаются, кивают, утирают слезы («Кто-то, но не ты» Константина Шавловского). «Лучшие из лучших», избранные почти четыре десятилетия назад объективом «Хроники дня». Победители соцсоревнований, ударники, студенты-отличники. Сегодня пришли в студию встретиться не столько с собой – молодыми, сколько со страной, которой на карте нет. Эстонский автор Мелис Муху попытался сделать объективную картину о столкновениях у бронзового монумента «Алеша». Объективно – получается с трудом, страсти бушуют нешуточные. Молодежь и ветераны, националисты и футбольные фанаты. Спаситель? Оккупант? Утром после 9 мая с лица бронзового героя стирают масляную краску. Красную. Синюю. Выдергивают из газона принесенные накануне гвоздики: «Опять мусора нанесли!» Лишь двое охранников – улыбчиво-безучастны. Для них это всего лишь «объект дежурства».

«Саня и Воробей». Герои фильма Андрея Грязева – соседи по теплушке. Встретились на щебеночном перевале, считай, в Москве. Хотя Москвы-то не видят. Пыльная щебенка на железной дороге, пыль на одежде, даже на консервах. Сане - 37, он приехал на заработки. Воробью – 19, он приблудная птица. Недоумок, играет себе на мобильнике, который ему Саня купил. Саня Воробья жалеет. Как без него останется, юродивый? Сане самому хреново. Заработал уже больше 30 тысяч, а зарплату не «плотют». Швырнут на питание 500 рублей на неделю – живи как хочешь. У Сани дилемма почище гамлетовской: все бросить, к себе в деревню уехать - там жена Ирка ждет - или  напиться? Он жене звонит. «Любишь? Ну ладно, и я, б…дь, тебя люблю».

У футболистов берут интервью. Крупные планы: Адам, Ибрагим, Муслим, Абдул. Играют за сборную России. А хотели бы за сборную Франции или Чечни. Костыли видны не сразу. Они инвалиды недавней войны. Но тренер им скидок не делает. Про войну не очень понимают, говорят: сейчас пошли бы воевать – знать бы за что? На чемпионате мира сборная команда Федерации футбола инвалидов России стала призером. Радоваться рано - недавно программа финансирования футбольной команды инвалидов-ампутантов «Ламанан Аз» была закрыта. Это - «Части тела» Марии Кравченко.

Старинный замок прикрыт флагами со свастикой. Под музыку Вагнера идет церемония награждения прибалтийских киноактеров, игравших в советском кино фашистов. Вот они на экране: тихие садисты и истерики-убийцы, декаденты, военные преступники и их подруги, белокурые курвы. А в зале «бойцы» идеологической войны – известные актеры, ставшие для советского человека воплощением гадского, враждебного (в фильмах про войну) и «заграничного» - в фильмах про современный мир. Постепенно триумфальная церемония «Кольцо Нибелунга» превращается в суд. Чувствуете ли свою вину? – спрашивают авторы фильма «Фрицы и блондинки» кумиров публики Альгимантаса Масюлиса, Улдиса Лиелдиджа, Юозаса Будрайтиса, Улдиса Думписа. Не вы ли способствовали созданию фашистской репутации «прибалтов» для миллионов людей? Не вы ли стали олицетворением «националистической лютости» на экране? Какова ответственность актера за своих героев?

«Борис Рыжий» Алены ван дер Хорст - фильм о трагически ушедшем из жизни поэте из поколения 90-х. Тогда вымерли, спились, выбросились из окон, искололись, задушились газом самые талантливые. В кино, живописи, поэзии. Поэтам трудно. Они выхлебывают из времени его черную муть и горе. Пропускают его через сердце. Борис Рыжий  нахлебался... «Покончил собой? Значит, дурак», - скажет сын-подросток. Сын тоже живет в том самом Екатеринбурге, в районе Вторчермета, где без кулаков не выжить. В том самом «лабиринте фабричных дворов… в той стране голубиной, что делится тыщу лет на ментов и воров». Борис Рыжий – парень с окраины, на которой «жизнь - война», даже непонятно почему. Война с жертвами («убитого соседа по лестнице несли»). Выжившим стыдно за то, что живы. Одноклассники Бориса пошли в охранники и водилы к бандитам. Теперь все они рядом, на одном кладбище - «земная шваль: бандиты и поэты». Аллея пацанов, закончивших школу в 91-м, когда рухнул СССР. «Они заснули с медью в черепах, как первые солдаты перестройки». Авторы фильма пытаются докопаться-дознаться: отчего ушел из жизни? Сын поэта скажет про отца: «Слишком остро ощущал боль другого». В нашей стране – считай это передоз… боли. Поэту нужна трагедия? Но трагедия уж в том, что он – Поэт. Как про Рыжего напишут критики – «последний советский». Отдавший жизнь «за всех, кто умирал в удушливой глуши, за всех, кто не отдал за эту жизнь души».

Авторская документалистика в самом центре Москвы. Кино для зрителя, уважающего и себя и страну – настолько, чтобы знать ее. А то живем у себя дома – как иностранцы – складываем кривую картину мира, выпученную линзой телека. Вдохновитель форума Виталий Манский считает, что сейчас настал узловой момент. Если к документальному кино потянется зритель, кто знает, глядишь, оно прорвется на DVD, а там – чем черт не шутит, может и телеканалы сподобятся показать нам кино про нас. Мой коллега, Евгений Бунимович, куратор «Биеннале поэтов», рассказал, что на один из фестивалей должен был приехать Борис Рыжий. Уже телеграмму прислал, мол, завтра буду в Москве. Завтра его уже не было… «Я верю, мы живем по кругу, не умираем никогда. И остается, остается мне ждать, дыханье затая: вот он допьет и улыбнется . И повторится жизнь моя».

Лариса Малюкова
Новая Газета

фото: кадр из фильма "Части тела"